Вера Захараўна Харужая (Харунжая) - нар. 14 (27) верасьня 1903 у павятовым месьце Бабруйск (па іншых зьвестках у павятовым м. Пружана Гарадзенскай губэрні) Мінскай губэрні Расійскай імпэрыі, ў сям’і паліцэйскага.
Скончыла Мазырскую Адзіную працоўную школу II-й ступені (1919), настаўнічала ў сельскай школе на Палесьсі.
У 1920 г., пасьля прыходу ў Мазыр Чырвонага войска, Вера ўступае ў камсамол і ідзе на фронт, дзе змагаецца з аддзеламі Булак-Балаховіча.
15 верасьня 1925 г. была арыштаваная. На судовых працэсах у Брэсьце (1927) і Беластоку (1928) прыгавораная польскімі ўладамі да васьмі гадоў пазбаўленьня волі. Тады ж у 1930 г. Прэзыдыюм ЦВК БССР узнагародзіў яе ордэнам Працоўнага Чырвонага Сьцягу.
У 1932 г. Вера Харужая была абмененая на ксяндза і пераехала ў Савецкі Саюз. Пісала адозвы, артыкулы, брашуры для выдавецтва ЦК КПЗБ.
У 1935 г. Вера едзе на будоўлю другой савецкай пяцігодкі – Прыбалхашбуд, дзе яна працавала загадчыцай Дома партпрасьветы, а ў 1936 г. у яе нарадзілася дачка Ганна.
10 жніўня 1937 г. Вера Харужая была арыштаваная органамі НКУС у сувязі з арыштам 21 ліпеня 1937 г. у Маскве дзеяча Камінтэрна, яе мужа Станіслава Скульскага (Мертэнса), які 21 верасьня 1937 г. быў расстраляны. Веру абвінавацілі ў правакатарскай дзейнасьці і шпіянажы на карысьць Польшчы ды зьняволілі ў Менскай унутранай турме НКУС.
Соф’я Абрамаўна Памяранц-Меяровіч успамінала, што сядзела з імі ў камэры “і вядомая Вера Харужая... Адносілася яна да ўсіх добра, вельмі старанна прыбірала камэру, калі была яе чарга — лепш за ўсіх, таму што ў турме яна сядзела не першы раз. Яна нямала пасядзела ў Польшчы, ведала, як сябе паводзіць у няволі. А ў Саюзе першы раз яе арыштавалі, як гаварылі, за тое, што яна ўтаіла, што яе бацька быў нібыта жандарскім генэралам. А адправілі яе тады недзе далёка ў Сыбір. Яна там выйшла замуж, працавала на нейкім заводзе, панараджала ўжо дзяцей... І я думаю, яна супрацоўнічала са сьледчымі...” /Ніколі болей... Кніга ўспамінаў. Укладальнік Міхал Патрэба. Вільня 2000. С. 69./
Ужо 15 жніўня 1939 г. Вера Харужая была вызваленая з савецкае турмы, а ў лістападзе 1940 г. рашэньнем парткалегіі Камітэту партыйнага кантролю пры ЦК ЎКП(б) з яе была зьнятая строгая вымова.
У верасьні 1942 г., пакінуўшы малых дзяцей
на выхаваньне ў сястры, Харужая ізноў вяртаецца ў акупаваную Беларусь. 13 лістапада
1942 г. яна была арыштаваная немцамі пад Віцебскам ды, як мяркуюць, закатаваная.
17 траўня 1960 г. Вера Харужая была пасьмяротна ўзнагароджаная ордэнам Леніна з наданьнем званьня Герой Савецкага Саюзу. Таму яе адразу, дзякуючы дарагому Леаніду Ільлічу Брэжневу, наперагонкі пачалі хваліць ды называць “Слаўнай дачкой беларускага народу”.
Творы:
Письма на волю. Москва. 1931. 119 с.
Письма на волю. Москва. 2-е изд. 1931. 110 с.
Лісты на волю. Пер. І. Дуброўскі. Менск. 1932. 146 с.
Рядом с нами. Москва. 1932. 80 с.
Мы маладая гвардыя рабочых і сялян. Вільня. 1933.
Увага, школьнікі! Беласток. 1933.
O Czerwony Październik na Białorusi Zachoniej. Wilno. 1933.
Listy z więzienia. Moskwa. 1934.
Письма на волю. Москва. 1957. 101 с.
Z listów KZM-owki. // Życie Partii. Nr. 5. Warszawa. 1957.
Пісьмы на волю. Мінск. 1958.
Правда. Москва. № 329. 25 ноября 1959. С. 4.
За всіх дітей на світі. // Молодь України. Київ. 1 грудня 1959.
Слаўная дачка беларускага народа. Пісьмы, артыкулы В. Харужай і ўспаміны аб ёй. Мінск. 1960. 224 с.
Славная дочь белорусского народа. Письма, статьи В. Хоружей и воспоминания о ней. Минск. 1960. 226 с.
Белоруссия хорсун кыыһын Вера Хоружай суруктыра. Тылб. К. Захаров. // Хотугу сулус. № 6. Якутскай. 1960. С. 82-70.
Listy z więzienia. Notatki. Wspomnienia o Wierze. Warszawa. 1961. 214 s.
Славная дочь белорусского народа: Письма, статьи В. Хоружей и воспоминания о ней. 2 изд. Минск. 1962. 327 c.
Письма на волю. Москва. 1962. 351 с.
Статьи и письма о комсомоле. Минск. 1970. 166 с.
Статьи и письма о комсомоле. 2-е изд. Минск. 1975. 160 с.
Літаратура:
* Новиков И. Вера Хоружая и ее записки. // Правда. Москва. № 329. 25 ноября 1959. С. 4.
Дорофеенко Н. И., Дорофеенко Н. В. Герой Советского Союза Вера Захаровна Хоружая. Материал в помощь лектору. Минск. 1960. 19 л.
Новиков И. Г. Вера Хоружая (очерк о жизни и деятельности пламенной коммунистки). Москва. 1962. 254 с.
Muszyńska-Heltmanowa H. Wierka i jej towarzysze. Warszawa. 1963. 196 s.
Мушынская-Гофман Г. Вера і яе таварышы. Аповесць. Пер. Я. Бяганскай. Мінск. 1965. 160 с.
Няхай Р. Героі не адступаюць. Аповесць. Мінск. 1965. 288 с.
Мухин. О. А., Боярский Ф. Ф. След в жизни. Документальная повесть о В. З. Хоружей. Алма-Ата. 1967. 112 с.
Ванькевич А. Герой Советского Союза В. З. Хоружая. Минск. 1971. 6 с.
Булацкий Г. В., Талапина С. В. Вера Хоружая - революционер, публицист. Минск. 1973. 95 с.
Новиков, И. Г. Вера Хоружая. Минск. 1973. 157 с.
Жизнь, отданная борьбе. Сборник воспоминаний о В. З. Хоружей. Минск. 1975. 175 с.
Талапина С. В. В. З. Хоружая — революционер-публицист. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Минск, 1975. 26 c.
В. З. Хоружая. Фотоальбом Минск. 1977. 13 с.
Жизнь, отданная людям. Рекомендательный список литературы к 75-летию со дня рождения Героя Советского Союза В. З. Хоружей. Могилев. 1978. 10 с.
Котельников Б. Б. «Нарвите подснежников...» Документальная повесть о В. З. Хоружей. Москва. 1981. 174 с.
Жизнь, отданная борьбе. Сборник воспоминаний о В. Хоружей. Минск. 1983. 222 с.
Лукша В. А. Падснежнікі для Веры. Гераічная драма-паэма: да 45-годдзя Перамогі. Мінск. 1986. 68 с.
Васілеўская Г. Што помніцца... Аповесць пра дзяцінства Веры Харужай. Мінск. 1991. 188 c.
Варвашэвіч М. А. Харужая Вера. // Беларускія пісьменнікі. Біябібліяграфічны слоўнік ў 6 тамах. Т. 6. Мінск. 1995. С. 170-171.
Козіч В. І. Харужая Вера. Бібліяграфія. [Белоруссия хороун кьыпын Вера Хоружай суруктора / Пер. К. Зохаров // Хотучу Сулус. 1960. № 6.] // Беларускія пісьменнікі. Біябібліяграфічны слоўнік ў 6 тамах. Т. 6. Мінск. 1995. С. 172.
Хоружай В. (7265) // Чолбон (Хотугу сулус) 1926-1992. [7265. Белоруссия хорсун кыыһын Вера Хоружай суруктара / К. Захаров тылб. // Хотугу сулус. – 1960. – N 6. – С. 82-90.] Дьокуускай. 1994. С. 293, 336.
Селеменев В., Селицкая Л. Ордер № 37. Как Вера Хоружая не стала “польской шпионкой” // Народная газета. Мінск. 9 лютага. 2001.
Бараноўскі Я. Тры вышыні Веры Харужай. // Звязда. Мінск. 29 кастрычніка 2008.
Дарафеенка Н. І. Аб Веры Харужай ― новае слова. // Віцебшчына ў 1941―1944 гг. Супраціў, вызваленне, памяць. Матэрыялы рэспубліканскай навукова-практычнай канферэнцыі, Віцебск, 18―19 чэрвеня 2009 г. Віцебск. 2009. С. 110-117
Дарафеенка Н. І. У адпаведнасці з праўдай гісторыі. Роля В. З. Харужай у дзейнасці Вітебскага падполля. // Беларуская думка. № 6. Мінск. 2011. С. 21-25.
Геращенко А. Е. Несгибаемая Вера. О жизни и подвиге Веры Хоружей. Минск. 2015. 47 с.
Микулевич С. Вера Харужая: беларускі Чэ Гевара быў жанчынай. Наша Ніва. Мінск. 2018. 7. красавіка.
Подлипский А. Последний подвиг Веры Хоружей. Письма из оккупированного Витебска. Витебск. 2020. 93 с.
Джайса Сынэргійная,
Койданава
Директор Института истории Академии наук БССР И. С. Кравченко держит в руках небольшую пожелтевшую от времени школьную тетрадь, густо исписанную торопливым, но четким, волевым почерком. Многие места в тетради перечеркнуты, переписаны, кое-что повторяется. Видно, что человек писал для себя, спешил, не заботился о стилистической отшлифовке написанного.
Ученому вспоминается 1942 год. Ему, в то время работнику Белорусского штаба партизанского движения, было поручено сопровождать до линии фронта группу партизан, которым предстояло пробираться в тыл врага. Вот тогда хорошо знакомая ему по партийной работе Вера Захаровна Хоружая (Хорунжая) и отдала эту тетрадь:
— Прошу сохранять ее и вернуть мне при следующей встрече.
И добавила, что она собиралась кое-что написать, но не успела, закончит потом Кто же такая Вера Хоружая?
Родилась она в 1903 году, в 1920 году вступила в комсомол и всю свою жизнь отдала делу Коммунистической партии. В феврале 1924 года Веру избрали секретарем ЦК комсомола Западной Белоруссии. Активная пропагандистская и организаторская работа юной коммунистки вызвала бешеную злобу польских фашистов. Хоружую арестовали и бросили в тюрьму. Пытки, истязания не сломили ее уверенность в победе. Девушку приговорили к 6 годам тюрьмы. Но и этого фашистам казалось мало. Через два года и 8 месяцев они устроили нашумевший в то время «процесс 133-х», к которому привлекли и Хоружую. Новый приговор гласил: 8 лет тюрьмы.
Смело, гордо, задорными глазами смотрела Вера на своих палачей, смеялась над ними. Ее письма из тюрьмы полны пламенной любви к Коммунистической партии, жизнерадостности, оптимизма. Часть их в 1931 году была собрана и издана отдельной книжкой. По соображениям конспирации автор писем не был указан.
А. М. Горький горячо приветствовал тогда автора книги и ее друзей. Горячее одобрение «Писем на волю» высказала Н. К. Крупская в статье, опубликованной в «Правде» 29 августа 1932 года. Надежда Константиновна писала, что из каждой строки писем смотрит на вас человек сильной воли, убежденный революционер, борец за рабочее дело. «Что дает ей силу?» — спрашивает Надежда Константиновна и отвечает: «Понимание куда идет общественное развитие, то понимание, которое даст марксизм. Сознание, что лишь коллективной неустанной работой можно сломать капиталистическое рабство, расчистить путь к социализму».
Вера Хоружая подверглась тяжелому тюремному режиму. Ее здоровье надорвалось, началась опасная болезнь. Советское правительство приняло меры к спасению пламенной революционерки. Она приехала в любимую ею Советскую страну и активно включилась в строительство социализма.
Накануне Великой Отечественной войны Вера Хоружая была на пропагандистской работе в Телеханах и Пинске. Вероломное нападение фашистов она встретила стойко, мужественно, как закаленный боец. Будучи уже па шестой месяце беременности, она с мужем участвовала в создании одного на первых в стране партизанских отрядов. Ее муж, партийным работник Сергей Корнилов, в бою с фашистами пал смертью храбрых. Этот тяжелый удар Вера Хоружая также перенесла, как боец-революционер.
Командования отряда направило ее через линию франта с донесением в ЦК КП Белоруссии. Много раз глядя смерти в глаза, она с честью выполнила и это задание, прибыла а Москву.
Недолго пробыла она в советском тылу. Хотя женщин, имеющих маленьких детей, на задания не посылали, она добилась исключения для себя. Оставив сына и дочь на попечение своей сестры и матери, Вера Хоружая перешла линию фронта с очередным заданием партии. Ее богатый опыт подпольщицы очень пригодился витебским коммунистам, которые в те тяжелые дни вели жестокую борьбу с фашистскими захватчиками.
В начале ноября 1942 года фашистским карателям все же удалось схватить советскую патриотку. Самые жестокие пытки не смогли заставить ее говорить. Она умерла так же героически, как героически прожила свою короткую, но яркую жизнь коммуниста-борца.
О том, какая светлая, пламенная душа была у этой удивительной женщины, говорят публикуемые ниже записки самой Веры Хоружей,
И. Новиков.
(Корр. «Правды»),
г. Минск.
Тяжелая и сильная, как звериная лапа, скорбь хватает за душу, жгучая злость буйным пламенем обжигает сердце: наши улицы и наши города, наши шляхи и наши деревни, наши поля и сенокосы — вся наша светозарная Беларусь в руках лютого, злого врага. На превращенных в руины площадях стоят виселицы. По разрушенным нашим улицам ходят ненавистные люди с автоматами, и каждый их шаг болью откликается в моем сердце. Это мою душу они топчут подкованными сапогами, утюжат гусеницами танков, рвут снарядами, бомбами, минами мою душу, мою Беларусь.
Там теперь цветут перелески и синими грустными цветами, как удивленными детскими глазами, смотрят вокруг: почему так скучно, так грустно в нашей Беларуси? Над нашими речками расцвела черемуха, но к ней не прибежала веселая детвора ломать букеты, под ней не целуются, не смеются влюбленные юноши и девушки, и она осыпалась мелкими белыми снежинками, не желая ни цвести, ни пахнуть.
...Я помню, как они входили в мой родной город в 1918 году. Было утро, и мы, дети, были в школе. Вдруг послышалась музыка. Время было тревожное, и музыка звучала как-то дико и неуместно. Мы все вместе с учителем бросились к окну и застыли в тревожном удивлении: что это за войско?
— Это — войска кайзера, германского императора, — догадался учитель.
— Ой! Ну? А-ах! — зашумели оторопевшие дети, стараясь ближе протиснуться к окну.
А они шли по площади ровным, уверенным шагом, не обращая внимания па окружающее. Медные трубы оркестра оглушали ревущими звуками победы. Во всем этом было столько унижения, что я, уже взрослая, четырнадцатилетняя девочка — делегатка своего класса и председатель школьного комитета, — захлестнутая волной бессильной злости, обиды и жалости, не выдержала и, отбежав от окна, крепко, горько заплакала.
Я не забыла этих слез и сегодня. Они обожгли мою душу и навсегда оставили в ней след.
Я видела фашистских молодчиков в Берлине, видела, как они истязали рабочую демонстрацию. Стая разъяренных, бешеных волков бросилась на безоружных людей и железными палками, револьверами и кастетами била их по головам, валила на землю, топтала ногами. На лицах, на одежде, па асфальте, как пламя в темноте, заблестела кровь. А они, ревя, как быки, лезли вперед, чтобы отнять у демонстрантов красное знамя. Но рабочие, идя непоколебимой стеной, несли его, и в одну удачно выбранную минуту знамя исчезло с глаз под рабочей блузой, прижатое к груди, к горячему сердцу немецкого пролетария.
Я была нелегальной и не могла припять участия в этой уличной битве. Всем своим существом я рвалась туда и, чтобы сдержаться, крепко сжимала кулаки и зубы. О, как я ненавидела их!
ЛУЧШЕ БЫТЬ ВДОВОЙ ГЕРОЯ, ЧЕМ ЖЕНОЙ ТРУСА
И вот снова пришлось встретиться с ними, выкормышами Гитлера, защитниками мрака, на моей родной земле. В первый же день вторжения фашистских войск на советскую землю мы с мужем взялись за оружие. Я сказала ему:
— Если ты будешь трусом, я перестану любить тебя, я тебя возненавижу!..
Он обнял меня — крепкий и мужественный — и ответил, усмехаясь:
— Посмотришь!
Война разбудила в нем новую волну силы, энергии, инициативы. Он сразу как-то поднялся во весь свой рост и с первой минуты начал кипучую боевую деятельность, не зная ни сна, ни отдыха. Он знал, что нужно делать, и, уверенный в своей силе, решительный и смелый, распространял вокруг себя уверенность и спокойствие, так нужные в те грозные, черные дни. Он глубоко любил жизнь и остро чувствовал ее вкус, знал цену ей. Он ходил по земле крепко, твердо и собирался жить весело и с толком, строил планы, любовался будущим. А очутившись перед ужасным лицом войны, он не испугался и всю свою силу богатыря направил на святое дело защиты Родины.
— Ну что же? Воевать? Будем воевать!
— Но драться нужно крепко, ой, крепко, потому что эта война не будет легкой, — говорил он мне в короткие минуты встреч. — У оккупантов больше техники, чем у нас. Но все равно мы их побьем и еще побываем с тобой в Берлине, правда?
Он заботливо и любовно чистил оружие и весело говорил:
— Ну, они еще испытают силу моих ударов. Даром я им жизнь не отдам... Видишь, это — бронебойная пуля, а это — трассирующая, ты таких еще не видела? Это — немецкие. На, спрячь себе на память первые трофеи. А этих гранат ты тоже не видела? Ну-ка учись, как ими пользоваться. Смотри: раз, два, три — и бросай, изо всех сил бросай! Хватит силы?
— Хватит!
— Ну, молодец!
Штыком и гранатой
Пробились ребята...
Остался в степи Железняк.
Не знал он, любимый, что эти слова так близко и непосредственно касаются его самого...
И вот товарищ К.* — командир нашего партизанского отряда — человек с двумя орденами и двадцатью годами боевой жизни, сотни раз близко видевший смерть и водивший на смерть других, стоит передо мной растерянный, скучный, сиротливый, повторяет:
— Ты не волнуйся, не плачь... Побереги себя для будущего. Не нужно...
Губы его вздрагивали, по щекам катились слезы, которых он не замечал, не чувствовал.
— Ты не волнуйся, дорогая...
— Говори все. Я выдержу... Говори! — ответила я.
Вся кровь отхлынула от сердца, и оно стало холодным. Спрашивая, я уже знала, но не верила, не могла поверить, представить. «Не может быть! Нет!» — кричала в ужасном отчаянии душа.
— Он сражался, как настоящий герой... и погиб, как герой... Ты можешь гордиться им...
Я на момент сомкнула глаза, потому что все вокруг пошатнулось, потемнело...
Отряд спешно собирался в новый поход.
— Я поеду с вами!
Командир хотел что-то сказать, возразить, но я взглянула на него, и он прочитал в моем взгляде нечто такое, что сразу же остановился и только приказал:
— Посадить в закрытую машину!
Товарищи молча расступились и дали мне место. Машина двинулась вперед, ощетинившись винтовками. Небо дрожало от мощного гула самолетов, где-то близко ухали орудия. Партизаны тихо разговаривали о недавнем бое, ухо мое жадно ловило часто повторяющееся дорогое мне имя. Он погиб в неравном бою, жизнь свою, как знамя в битве, неся впереди и ведя за собой других. Он горячей и чистой кровью своей оросил свою Беларусь, святую землю, защищая тебя, светозарную, от черной напасти.
...Я вспоминала сильные и жестокие слова Долорес Ибаррури: лучше быть вдовой героя, чем женой труса, — и по-новому поняла смысл этих слов. Я поняла, что ты, Беларусь моя, дороже самого дорогого, что, тебя любя, можно собственное сердце резать на части, быть сильнее самого себя.
КОММУНИСТЫ ОТВЕЧАЮТ ЗА ВСЕХ ДЕТЕЙ НА СВЕТЕ
После двадцати лет напряженной, горячей борьбы я еще раз и с новой глубиной и остротой поняла, что любить свой народ, свой родной край, свою власть и свободу — это нелегкое дело, что любовь эта обходится жестокой, жгучей болью, безмерными, неутомимыми муками души и тела, и все-таки нет такой жертвы, перед которой остановился бы любой из твоих сынов и дочерей, светозарная моя Беларусь!
И еще раз я это поняла и почувствовала через полгода: я должна была оставить детей. Оставить мою умную щебетушку — пятилетнюю дочку, которая, забравшись ко мне на колени и крепко обнимая тоненькими ручонками, уверенно говорит:
— Мамочка, когда мы прогоним немцев и кончится война, мы снова поедем в нашу Беларусь и мы найдем нашего папу. Он живой, мамочка, не может быть, чтобы его фашисты убили. Он же такой сильный! У него, ты же помнишь, винтовка, гранаты и еще револьвер...
Она задумывается и через минуту снова щебечет:
— А может быть, я найду своего папу еще до конца войны. Я напишу письмо папиным товарищам на фронт. У папы много товарищей, и я их попрошу...
...Оставить моего маленького четырехмесячного сыночка, которого я выносила в партизанском отряде и который родился уже после смерти отца и как бы продолжает его жизнь, как две капли воды похожий на него.
Какими словами можно рассказать о наслаждении, которое охватывает, переполняет все существо, когда это маленькое создание, проголодавшееся и жалостно плачущее, нетерпеливо ища, поворачивает, крутит во все стороны головку и, как птенец, раскрывает ротик. Поймав, наконец, материнскую грудь, он жадно припадает к ней маленькими губками, сильно сжимает маленькими десенками и сосет, сосет, пьет, звучно глотая и боясь оторваться, цепко держится за грудь неумелой, малюсенькой ручкой. Я смеюсь тогда счастливым смехом, приговариваю: «Ешь, ешь, мой сыночек! Ешь, родной мой! Видишь, какой грозный вояка! Соколеночек мой...»
Но вот удовлетворен первый голод, мой сынок откидывает головку и, глядя мне в глаза, весело улыбается и что-то воркует, воркует. Мне тогда кажется, что надо мной светит не одно, а двенадцать солнц, и я, не помня себя от счастья, крепко прижимаю его к себе и целую, целую...
Потом он снова сосет, но уже спокойно и деловито, поводя руками по моей груди. Я смотрю на него, не отрывая глаз, и за маленьким личиком сыночка вырастает лицо его отца. Дорогие, незабываемые воспоминания проплывают в мыслях... Мне сладко и больно... Сынок мой насосался и, закрывая глаза, дремлет. Боясь потревожить его сон, я осторожно, словно пушинку, которая вот-вот взлетит, исчезнет, целую его и кладу в постельку. Спи, мое солнышко... Расти, соколеночек...
И вот я должна оставить детей, потому что меня зовет война, борьба за наш край, за нашу власть, за нашу свободу, за мою Беларусь. Я говорю своей дочери:
— Я скоро поеду на фронт.
И она не возражает, потому что знает, что так нужно, и только крепче обнимает меня за шею.
— А я буду смотреть за моим маленьким братиком, буду помогать бабушке, буду ходить на ферму за молоком и каждый день буду вспоминать тебя и папу.
Грустно, как взрослая, отвечает она мне и, помолчав, спрашивает:
— Мама, ты помнишь, вчера ты мне рассказывала, как фашисты мучают людей, и говорила, что ты слышишь крики и стоны нашей Беларуси. Помнишь?
— Помню, доченька.
— Ну вот, я тоже хотела услышать. Я проснулась ночью. Было тихо. Только Дружок во дворе лаял. И я слушала, слушала и ничего не услышала. Почему это, мамочка?
Я улыбаюсь, целую ее и говорю:
— Когда будешь сильно любить свой народ, тогда услышишь, не ухом, дочурка, а сердцем услышишь.
Я знаю, что это объяснение непонятно для ребенка, но не знаю, как можно ей сказать. А она, задумчивая и удивленная, спрашивает:
— Сердцем?
И ее большие красивые глаза делаются еще больше и красивее.
И вот я должна оставить детей, уже потерявших отца. Оставить детей! Оторвать от шеи тоненькие ручки дочери, вырвать грудь из жадных губ сыночка?! Возможно ли сделать это? О мука!
И я это сделала. Нечеловеческая боль рвала мою душу, застилала пеленой глаза, останавливала биение сердца, замораживала кровь в жилах.
Сестра сказала мне с удивлением и жалостью:
— Как же ты поедешь? Ты же мать, ты же имеешь обязанности перед своими детьми! Ты же так крепко любишь их!
— Да, я их люблю больше своей жизни, но пойми, сестрица моя родная, я же не только мать, я коммунистка. Разве я имею обязанности только перед моими двумя детьми? А миллионы других — белорусских, украинских, литовских, эстонских детей, которых пытают фашисты, бросают живыми в огонь, закапывают в землю? Кто же должен их спасать? Разве перед ними нет у меня обязанностей? За всех детей на свете отвечает коммунистка. И, наконец, что будет с моими, с твоими детьми, если мы не победим, не прогоним фашистских оккупантов? Если гитлеровские палачи задушат нас?!
Наша старушка-мать вмешалась в разговор:
— Делай, доченька, так, как тебе приказывает твоя совесть. И не мучайся так. Помни, что ты оставляешь детей не в поле на снегу, а со мной. Я думала уже немножко отдохнуть, мне же 65 лет, но что же, если такое время и горе всему народу, должна и я быть чем-то полезной. Я присмотрю за твоими детьми, чтобы им было со мной не хуже, чем с тобою. Езжай, доченька, добивайте быстрее врага, освобождайте народ наш из неволи. Только возвращайся живая...
Сестра подняла голову и тихо, решительно сказала:
— А твоему Сережке еще только четыре месяца, без груди он не может обойтись. Я буду кормить его, моей Наталке уже десять месяцев, она уже может есть кашку. Езжай, не бойся, вырастим тебе сына-партизана.
Я крепко обняла ее, и мы обе заплакали...
* В. З. Корж — Герой Советского Союза, бывший командир партизанского соединения, ныне председатель колхоза «Партизанский край», Брестской области.
/Правда. Москва. №
329. 25 ноября 1959. С. 4./
ПРАМЯНІСТАЯ МАЯ БЕЛАРУСЬ
Ці памятаеце вы, таварышы, Правіянцкую вуліцу ў нашым Менску? Вядома, памятаеце. Вось яна — прамая і доўгая, з невялікімі ветлівымі домікамі, садамі і кветнікамі, зялёная і вясёлая ад дзіцячага і птушынага гоману. Яна была ў пас незабрукаваная, на далёкай ускраіне горада... Мілая, мілая Правіянцкая вуліца. Такія ёсьць у кожным нашым горадзе: у Магілёве і Барысаве, у Слуцку і Баранавічах, у Беластоку і Гомелі.
Цяжкі і моцны, як зьвярыная лапа, смутак хапае за душу, пякучая злосьць буйным полымем абпальвае сэрца: нашы вуліцы і нашы гарады, нашы шляхі і нашы вёскі, нашы палі і сенажаці — уся наша прамяністая Беларусь у руках лютага, злоснага ворага. На ператвораных у руіны плошчах стаяць шыбеніцы. Па разбураных нашых вуліцах ходзяць ненавісныя людзі з аўтаматамі, і кожны іх крок болем адгукаецца ў маім сэрцы. Гэта маю душу яны топчуць падкаванымі ботамі, прасуюць гусеніцамі танкаў, ірвуць снарадамі, бомбамі, мінамі маю душу, маю Беларусь.
Там цяпер цьвітуць пралескі і сінімі сумнымі кветкамі, як зьдзіўленымі дзіцячымі вачыма, глядзяць навокал: чаму так сумна, так журботна ў нашай Беларусі? Над нашымі рэчкамі расквітнела чаромха, але да яе не прыбегла вясёлая дзетвара ламаць букеты, пад ёю не цалуюцца, не сьмяюцца закаханыя юнакі і дзяўчаты, і яна асыпалася дробнымі белымі сьняжынкамі, не жадаючы ні цьвісьці, ні пахнуць.
...Я намятаю, як яны ўваходзілі ў мой родны горад у 1918 годзе. Была раніца, і мы, дзеці, былі ў школе. Раптам пачулася музыка. Час быў трывожны, і музыка гучала неяк дзіка і недарэчна. Мы ўсе разам з настаўнікам кінуліся да акна і застылі ў трывожным зьдзіўленьні: што гэта за войска?
— Гэта — войскі кайзэра, германскага імпэратара, — здагадаўся настаўнік.
— Ой! Ну? А-ах! — зашумелі зьбянтэжаныя дзеці, стараючыся бліжэй праціснуцца да акна.
А яны ішлі на плошчы роўным, упэўненым крокам, не зьвяртаючы ўвагі на навакольнае. Медныя трубы аркестра аглушалі равучымі гукамі перамогі. Ва ўсім гэтым было столькі ўніжэньня, што я, ужо дарослая, чатырнаццацігадовая дзяўчынка — дэлегатка свайго кляса і старшыня школьнага камітэта, — захліснутая хваляй бясьсільнай злосьці, крыўды і жалю, не вытрымала і, адбегшы ад акна, моцна, горка заплакала.
Я не забыла гэтых сьлёз і сёньня. Яны абпалілі маю душу і назаўсёды пакінулі ў ёй сьлед.
Я бачыла фашысцкіх малойчыкаў у Бэрліне, бачыла, як яны катавалі рабочую дэманстрацыю. Зграя разьюшаных, шалёных ваўкоў кінулася на бяззбройных людзей і жалезнымі палкамі, рэвальвэрамі і кастэтамі біла іх па галовах, валіла на зямлю, таптала нагамі. На тварах, на адзеньні, па асфальце, як полымя ў цемры, заблішчала кроў. А яны, равучы, як быкі, лезьлі ўперад, каб адабраць у дэманстрантаў чырвоны сьцяг. Але рабочыя, ідучы непахіснай сьцяной, несьлі яго, і ў адну ўдала выбраную мінуту сьцяг зьнік з вачэй пад рабочай блузай, прыціснуты да грудзей, да гарачага сэрца нямецкага пралетарыя.
Я была нелегальнай і не магла прыняць удзелу ў гэтай вулічнай бітве. Усёй сваёй істотай я рвалася туды і, каб стрымацца, моцна сьціскала кулакі і зубы. О, як я ненавідзела іх!
ЛЕПШ БЫЦЬ УДАВОЙ ГЕРОЯ, ЧЫМ ЖОНКАЙ БАЯЗЬЛІЎЦА
І вось зноў давялося сустрэцца з імі, выкармышамі Гітлера, абаронцамі змроку, на маёй роднай зямлі. У першы ж дзень уварваньня фашысцкіх войск на савецкую зямлю мы з мужам узяліся за зброю. Я сказала яму:
— Калі ты будзеш баязьліўцам, я перастану кахаць цябе, я цябе зьненавіджу!..
Ён абняў мяне — моцны і мужны — і адказаў усьміхаючыся:
— Паглядзіш!
Вайна абудзіла ў ім новую хвалю сілы, энэргіі, ініцыятывы. Ён адразу неяк узьняўся ва ўвесь свой рост і з першай мінуты пачаў кіпучую баявую дзейнасьць, не ведаючы ні сну, ні адпачынку. Ён ведаў, што трэба рабіць, і, упэўнены ў сваёй сіле, рашучы і сьмелы, распаўсюджваў вакол сябе ўпэўненасьць і спакой, так патрэбныя ў тыя грозныя, чорныя дні. Ён глыбока любіў жыцьцё і востра адчуваў яго смак, ведаў цану яго. Ён хадзіў па зямлі моцна, цьвёрда і зьбіраўся жыць весела і з розумам, будаваў пляны, любаваўся будучыняй. А апынуўшыся перад жахлівым тварам вайны, ён не спалохаўся і ўсю сваю сілу волата накіраваў на сьвятую справу абароны Радзімы.
— Ну што ж? Ваяваць? Будзем ваяваць!
— Але біцца трэба моцна, ой, моцна, таму што гэтая вайна не будзе лёгкай, — гаварыў ён мне ў кароткія хвіліны сустрэч. — У акупантаў больш тэхнікі, чым у нас. Але ўсё роўна мы іх паб’ём і яшчэ пабываем з табой у Бэрліне, праўда?
Ён клапатліва і любоўна чысьціў зброю і весела гаварыў:
— Ну, яны яшчэ адчуюць сілу маіх удараў. Дарма я ім жыцьцё не аддам... Бачыш, гэта — бранябойная куля, а гэта — трасіруючая, ты такіх яшчэ не бачыла? Гэта — нямецкія. На, схавай сабе на памяць першыя трафэі. А гэтых гранат ты таксама не бачыла? А ну, вучыся, як імі карыстацца. Глядзі: раз, два, тры — і кідай, з усіх сіл кідай! Хопіць сілы?
— Хопіць!
— Ну, малайчына!
Штыком и гранатой
Пробились ребята...
Остался в степи Железняк.
Не ведаў ён, любы, што гэтыя словы так блізка і непасрэдна датычаць яго самога...
І вось таварыш К.* — камандзір нашага партызанскага атрада. чалавек з двума ордэнамі і дваццацьцю гадамі баявога жыцьця, які сотні разоў блізка бачыў сьмерць і вадзіў на сьмерць другіх, — стаіць перада мной зьбянтэжаны, сумны, сіратлівы, паўтарае:
— Ты не хвалюйся, не плач... Беражы сябе для будучага... Не трэба...
Губы яго ўздрыгвалі, па шчоках каціліся сьлёзы, якіх ён не заўважаў, не адчуваў.
— Ты не хвалюйся, дарагая...
— Гавары ўсё. Я вытрымаю... Гавары! — адказала я.
Уся кроў адхлынула ад сэрца, і яно стала халодным. Пытаючыся, я ўжо ведала, але не верыла, не магла паверыць, уявіць. “Но можа быць! Не!” — крычала ў жахлівай роспачы душа.
— Ён змагаўся, як сапраўдны герой... і загінуў, як герой... Ты можаш ганарыцца ім...
Я на момант заплюшчыла вочы, таму што ўсё навокал пахіснулася, пацямнела...
Атрад сьпешна зьбіраўся ў новы паход.
— Я паеду з вамі!
Камандзір хацеў нешта сказаць, запярэчыць, але я паглядзела на яго, і ён прачытаў у маім позірку штосьці такое, што адразу ж спыніўся і толькі загадаў:
— Пасадзіць у закрытую машыну!
Таварышы моўчкі расступіліся і далі мне месца. Машына рушыла наперад, ашчацініўшыся вінтоўкамі. Неба дрыжала ад магутнага гулу самалётаў, дзесьці блізка бухалі гарматы. Партызаны ціха размаўлялі пра нядаўні бой, вуха маё прагна лавіла дарагое мне імя, якое часта паўтаралася. Ён загінуў у няроўным баі, жыцьцё сваё, як сьцяг у бітве, нёсшы ўперадзе і ведучы за сабой другіх. Ён гарачай і чыстай крывёю сваёй арасіў сваю Беларусь, сьвятую зямлю, абараняючы цябе, прамяністую, ад чорнай навалы.
...Я ўспамінала моцныя і бязьлітасныя словы Далорэс Ібаруры: — Лепш быць удавой героя, чым жонкай баязьліўца,— і па-новаму зразумела сэнс гэтых слоў. Я зразумела, што ты, Беларусь мая, даражэй за самае дарагое, што, цябе любячы, можна ўласнае сэрца рэзаць на часткі, быць мацней за самога сябе.
КАМУНІСТЫ АДКАЗВАЮЦЬ ЗА ЎСІХ ДЗЯЦЕЙ НА СЬВЕЦЕ
Пасьля дваццаці гадоў напружанай, гарачай барацьбы я яшчэ раз і з новай глыбінёй і вастрынёй зразумела, што любіць свой народ, свой родны край, сваю ўладу і свабоду — гэта нялёгкая справа, што любоў гэтая абыходзіцца жорсткім, пякучым болем, бязьмернымі, нястомнымі пакутамі душы і цела, і ўсё ж няма такой ахвяры, перад якой спыніўся б любы з тваіх сыноў і дачок, прамяністая мая Беларусь!
І яшчэ раз я гэта зразумела і адчула праз паўгода: я павінна была пакінуць дзяцей. Пакінуць маю разумную шчабятушку — пяцігадовую дачку, якая, забраўшыся да мяне на калені і моцна абдымаючы тоненькімі ручкамі, упэўнена гаворыць:
— Мамачка, калі мы прагонім немцаў і скончыцца вайна, мы зноў паедзем у нашу Беларусь і мы знойдзем нашага тату. Ён жывы, мамачка, не можа быць, каб яго фашысты забілі. Ён жа такі моцны! У яго, ты ж памятаеш, вінтоўка, гранаты і яшчэ рэвальвэр...
Яна задумваецца і праз хвіліну зноў шчабеча:
— А магчыма, я знайду свайго тату яшчэ да канца вайны. Я напішу пісьмо таварышам таты на фронт. У таты шмат таварышаў, і я іх папрашу...
...Пакінуць майго маленькага чатырохмесячнага сынка, якога я вынасіла ў партызанскім атрадзе і які нарадзіўся ўжо пасьля сьмерці бацькі і нібы працягвае яго жыцьцё, як дзьве кроплі вады падобны на яго.
Якімі словамі можна расказаць аб асалодзе, якая ахоплівае, перапаўняе ўсю істоту, калі гэтае маленькае стварэньне, прагаладаўшыся і жаласьліва плачучы, нецярпліва шукаючы, паварочвае, круціць ва ўсе бакі галоўку і, як птушаня, разяўляе роцік. Злавіўшы, нарэшце, мацярынскія грудзі, яно прагна прыпадае да іх маленькімі губкамі, моцна сьціскае маленькімі дзяснамі і смокча, смокча, п’е, гучна глытаючы і баючыся адарвацца, чэпка трымаецца за грудзі няўмелай маленькай ручкай. Я сьмяюся тады шчасьлівым сьмехам, прымаўляючы: “Еш, еш, мой сынок! Еш, родны мой! Бачыш, які грозны ваяка! Сакалятка маё...”
Але вось задаволены першы голад, мой сынок адкідае галоўку і, пазіраючы мне ў вочы, весела ўсьміхаецца і штосьці буркуе, буркуе. Мне тады здаецца, што нада мной сьвеціць не адно, а дванаццаць сонцаў, і я, не памятаючы сябе ад шчасьця, моцна прыціскаю яго да сябе і цалую, цалую...
Потым ён зноў сьсе, але ўжо спакойна і дзелавіта, паводзячы рукамі па маіх грудзях. Я гляджу на яго, не адрываючы вачэй, і за маленькім тварыкам сынка вырастае твар яго бацькі. Дарагія, незабыўныя ўспаміны праплываюць у думках... Мне прыемна і балюча... Сынок мой наеўся і, закрываючы вочы, дрэмле. Баючыся патрывожыць яго сон, я асьцярожна, нібы пушынку, якая вось-вось узьляціць, зьнікне, цалую яго і кладу ў пасьцельку. Сьпі, маё сонейка... Расьці. сакалятка...
І вось я павінна пакінуць дзяцей, таму што мяне кліча вайна, барацьба за наш край, за нашу ўладу, за нашу свабоду, за маю Беларусь. Я гавару сваёй дачцы:
— Я хутка паеду на фронт.
І яна не пярэчыць, бо ведае, што так трэба, і толькі мацней абдымае мяне за шыю.
— А я буду даглядаць майго маленькага браціка, буду дапамагаць бабулі, буду хадзіць па форму па малако і кожны дзень буду ўспамінаць цябе і тату.
Сумна, як дарослая, адказвае яна мне і, памаўчаўшы, пытае:
— Мама, ты памятаеш, учора ты мне расказвала, як фашысты катуюць людзей, і гаварыла, што ты чуеш крыкі і стогны нашай Беларусі. Памятаеш?
— Памятаю, дачушка.
— Ну вось, я таксама хацела пачуць. Я прачнулася ўначы. Было ціха. Толькі Дружок на двары брахаў.
І я слухала, слухала і нічога не пачула. Чаму гэта, мамачка?
Я ўсьміхаюся, цалую яе і кажу:
— Калі будзеш моцна любіць свой народ, тады пачуеш, не вухам, дачушка, а сэрцам пачуеш.
Я ведаю, што гэтае тлумачэньне незразумела дзіцяці, але не ведаю, як можна ёй сказаць. А яна, задумлівая і зьдзіўленая, пытае:
— Сэрцам?
І яе вялікія прыгожыя вочы робяцца яшчэ большыя і прыгажэйшыя.
І вось я павінна пакінуць дзяцей, якія ўжо страцілі бацьку. Пакінуць дзяцей! Адарваць ад шыі тоненькія ручкі дачкі, вырваць грудзі з прагных губ сынка? Ці магчыма зрабіць гэта? Якія пакуты!
І я гэта зрабіла. Нечалавечы боль ірваў маю душу, засьцілаў заслонай вочы, спыняў біцьцё сэрца, замарожваў кроў у жылах.
Сястра сказала мне са зьдзіўленьнем і жаласьлівасьцю:
— Як жа ты паедзеш? Ты ж маці, ты ж маеш абавязкі перад сваімі дзецьмі! Ты ж так моцна любіш іх!
— Так, я іх люблю больш за сваё жыцьцё, але зразумей, сястрыца мая родная, я ж не толькі маці, я камуністка. Хіба я маю абавязкі толькі перад маімі двума дзецьмі? А мільёны іншых — беларускіх, украінскіх, літоўскіх, эстонскіх дзяцей, якіх катуюць фашысты, кідаюць жывымі ў агонь, закопваюць у зямлю? Хто ж павінен іх ратаваць? Хіба перад імі няма ў мяне абавязкаў? За ўсіх дзяцей на сьвеце адказвае камуністка. І, нарэшце, што будзе з маімі, з тваімі дзецьмі, калі мы не пераможам, не прагонім фашысцкіх акупантаў? Калі гітлераўскія каты задушаць нас?!
Наша старэнькая маці ўмяшалася ў размову:
— Рабі, дачушка, так, як табе загадвае тваё сумленьне. І не мучся так. Памятай, што ты пакідаеш дзяцей не ў полі па сьнезе, а са мной. Я думала ўжо крыху адпачыць, мне ж 65 гадоў, але што ж, калі такі час і гора ўсяму народу, павінна і я быць чым-небудзь карыснай. Я дагледжу тваіх дзяцей, каб ім было са мной не горш, чым з табою. Едзь, дачушка, дабівайце хутчэй ворага, вызваляйце народ наш з няволі. Толькі вяртайся жывая...
Сястра ўзьняла галаву і ціха, рашуча сказала: — А твайму Сярожку яшчэ толькі чатыры месяцы, без грудзей ён не можа абысьціся. Я буду карміць яго, маёй Наталцы ўжо дзесяць месяцаў, яна ўжо можа есьці кашку. Едзь, не бойся, выгадуем табе сына-партызана.
Я моцна абняла яе, і мы абедзьве заплакалі...
“Правда” № 329, 25 лістапада 1959 г.
* В. З. Корж — Герой Савецкага Саюза, былы камандзір партызанскага злучэньня, цяпер старшыня калгаса “Партызанскі край” Брэсцкай вобласьці.
/Слаўная дачка беларускага народа. Пісьмы, артыкулы В. Харужай і ўспаміны аб ёй. Мінск. 1960. С. 127-134./
На містычны сьветапогляд Сяргея Харужага зьвярнулі увагу і ў Рэспубліцы Саха (Якутыя):
Brak komentarzy:
Prześlij komentarz